В тот день, когда окончилась война
И все стволы палили в счет салюта,
В тот час на торжестве была одна
Особая для наших душ минута.
В конце пути, в далекой стороне,
Под гром пальбы прощались мы впервые
Со всеми, что погибли на войне,
Как с мертвыми прощаются живые.
До той поры в душевной глубине
Мы не прощались так бесповоротно.
Мы были с ними как бы наравне,
И разделял нас только лист учетный.
Полный текст »
Я надел добровольно вериги,
Стал укором проклятой семье…
Жизнь, как пошлость бессмысленной книги,
Я отбросил: подобно ладье
Я плыву по беспутному морю,
Без сочувствия счастью и горю.
Нет спасения в косности мира
Безнадёжных и жалких рабов…
Есть остатки с безумного пира
Я не в силах… О, сколько умов
Ожидающих тщетно свободы
Погубили безмолвия годы.
Рабство хуже кошмара и казни,
Жизнь под гнётом оков – клевета!
В сердце львином смиренной боязни
Нет и не было… Мысль – суета.
В царстве силы, где внешность пророка
Обвиняет за дерзость порока.
О, исчадие тьмы безнадёжной!
Вы не звери, вы хуже – рабы!
Ваши души во тьме безмятежной
Спят в цепях. Лишь удары судьбы
Вас разбудят, как рёв океана,
В час величья грозы – урагана.
Лицемеры! Зачем Вам пророки?
Злой мороз ненавидит цветы! -
Вы – позорно и нагло жестоки
К проявленью свободы… Мечты,
Умертвите вы рабским дыханьем,
Заразивши пророков лобзаньем.
Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот – и веселый свист.
Прокатилась дурная слава,
Что похабник я и скандалист.
Ах! какая смешная потеря!
Много в жизни смешных потерь.
Стыдно мне, что я в бога верил.
Горько мне, что не верю теперь.
Золотые, далекие дали!
Все сжигает житейская мреть.
И похабничал я и скандалил
Для того, чтобы ярче гореть.
Полный текст »
Печаль…
0
Поэт Димарг Узольцефф
Над быдлячими тварями
Я издева?
Издеваюсь…
Я издёвку блюду.
А над кем?
Над дерьмом бытия.
Сквозь блевоту быдлятины
Я прорыва?
Прорываюсь…
Сквозь туманы Вселенной,
Где тяжко обвисла Земля.
Я – несчастный дурак
И смотрю я в открытые лица.
И увидеть хочу я
Хоть что-то,
Помимо теней.
Над макушкою тяжесть
Уже обещает сгуститься,
Мне придётся вздыхать
И печалиться
Снова
О деве
Моей…
Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее – иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом.
К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно малодушны
И перед властию – презренные рабы.
Так тощий плод, до времени созрелый,
Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,
Висит между цветов, пришлец осиротелый,
И час их красоты – его паденья час!
Полный текст »
Заблокировали гады, обрубают все концы,
Улыбаясь, убивают, благородные отцы,
Седина на их погонах, благодарная слеза,
Когда крестятся, иконы кровью им плюют в глаза.
Перед камерой целуют в пасху жертвенных детей,
И уводят их под утро в тёмный, тёмный мавзолей!..
Каждый новый юный гробик пополняет их гарем
Сладкой плотью, свежей кровью, – для усталых старых вен!..
Как сияют их погоны, как звезда горит слеза!
Отчего же вы, иконы, не блюёте им в глаза?!
Правду – от расправы прятал
У себя под небом – нищий
Где она – никем не взята
Где её – никто не ищет.
Всем нужна своя. Чужая
Правда – ложь. Ей шлют проклятья
Там – одной рукой пытают,
А в другой руке – распятье…
Путь – безумие укажет
К ней. Беспамятство отнимет
Всё. Забвение накажет
Тех лишь, кто в пути и ныне
По следам её бредущих
Прочь. Из страха перед нею
В их она прокралась души
Но сказать её не смеет
Ни один из них. Как тайну
От себя самих скрывают,
Что никто из них не знает
Правды…
Ходил он от дома к дому,
Стучась у чужих дверей,
Со старым дубовым пандури,
С нехитрою песней своей.
А в песне его, а в песне —
Как солнечный блеск чиста,
Звучала великая правда,
Возвышенная мечта.
Сердца, превращенные в камень,
Заставить биться сумел,
У многих будил он разум,
Дремавший в глубокой тьме.
Но вместо величья славы
Люди его земли
Отверженному отраву
В чаше преподнесли.
Сказали ему: «Проклятый,
Пей, осуши до дна…
И песня твоя чужда нам,
И правда твоя не нужна!»
В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.
И орёл не взмахивал крылами,
Звёзды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.
А для низкой жизни были числа,
Как домашний, подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла
Умное число передает.
Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.
Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово это – Бог.
Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества.
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мёртвые слова.